- Я вырос в семье ученых. Мой отец Валерий Иванович Тельнов - сотрудник Института ядерной физики в Новосибирске - один из высокоцитируемых российских исследователей. Я мог бы стать биологом, химиком (в активе Тельнова - победы в областных и всероссийских школьных олимпиадах по этим предметам, а также по физике. - С.Б.), но в конце концов остановился на той же области науки, которой посвятил себя мой отец. Физика высоких энергий - одна из самых интересных областей фундаментальной науки. Она пытается разобраться в том, как устроен мир. Строя огромные ускорители, мы хотим заглянуть в глубь Вселенной, внутрь элементарных частиц, или частиц, про которые мы думали, что они элементарные. Мы пытаемся оказаться все ближе и ближе к моменту Большого взрыва, когда Вселенная была очень плотной и горячей, как считает большинство космологов. Возможно, в моей карьере произошло бы и что-то другое, если бы я не заинтересовался в самом начале 1990-х годов экспериментом “В-мезонная фабрика”, который планировался в Национальной ускорительной лаборатории США - Стэнфордском центре и должен был ответить на вопрос, действительно ли в наблюдаемом мире частиц существует разница свойств вещества и антивещества.

Дело было в конце 1993 года, а незадолго до этого в нашей стране произошли известные события, которые стали довольно сильным потрясением для многих людей и в частности, для меня. Это было ни хорошо, ни плохо, скорее даже хорошо. Под впечатлением происходящего я решил отправить письма в несколько ведущих американских университетов.

- Сколько лет вам тогда было?

- 18 лет. Я учился на третьем курсе Новосибирского госуниверситета и задумал уехать на пару лет, чтобы получить степень магистра и просто посмотреть, как делается знаменитая американская наука. Процесс принятия окончательного решения занял около полутора лет. Я подал документы в семь университетов: Калифорнийский университет г. Беркли, Стэнфорд, Гарвард, Чикагский, Корнеллский университеты, Массачусетский технологический институт и Калифорнийский технологический.

- То есть взяли первые по списку...

- Почти так, правда, было одно условие - заниматься я должен физикой элементарных частиц. В итоге все семь университетов меня пригласили, предложили оплату обучения, а мой выбор пал на университет г. Беркли. Это был единственный государственный вуз из моего списка.

- На основании чего “зеленому” российскому студенту были сделаны заманчивые предложения ведущих американских университетов? Столь внушительными были ваши академические успехи на родине?

- Вероятно, они знали, что по уровню физической программы физфак Новосибирского университета - один из лучших в мире. Когда я оказался в Беркли, со мной произошел курьезный случай. Каждый аспирант моего отделения должен был прослушать годичные курсы квантовой механики и классической физики. Я зашел в аудиторию, и профессор, пожилой американец, охватывая взглядом 35 душ свежепринятых аспирантов, говорит, обращаясь ко мне: “Тельнов, вон отсюда”. Я спросил почему. Оказалось, он видел мои документы и заочно определил, что мне нечего делать на его лекциях. Так началась моя американская учеба.

Кстати, из 130 выпускников моего курса в Новосибирске я был одним из трех человек, кто подал заявление на обучение за границей. Остальные мои однокашники таких попыток не предпринимали, хотя могли бы - потенциал многих был не ниже моего. Как известно, примерно в те же годы из Физтеха уезжали почти 3/4 выпускников. Возможно, связано это было с тем, что происходило тогда в Москве и Новосибирске. Каким-то образом в те годы, когда Москва потеряла целое поколение очень хороших ученых, Сибирскому отделению РАН удалось сохранить интересную науку и обеспечить исследователям тот уровень жизни, который позволял заниматься своим делом на родине.

- Давайте поговорим о дне сегодняшнем. Я слышала, теперь вы готовитесь к участию в экспериментах в ЦЕРН?

- В ЦЕРН я являюсь членом коллаборации CMS, представляю принстонскую научную группу.

- Осенью прошлого года корреспонденты нашей газеты побывали в ЦЕРН и познакомились с вашими коллегами с российской стороны по эксперименту CMS, которые внесли огромный вклад в строительство детектора.

- Россияне сыграли важную роль в строительстве коллайдера. Я имею в виду и ученых, и инженеров. Но будут ли их успехи столь же заметны на следующем этапе - в анализе данных, не знаю, хотя надеюсь, что да. Как вы заметили, говорю я об этом без особого оптимизма. У наших ученых есть очень глубокое понимание сути вопроса, есть блестящие идеи, но им, на мой взгляд, не хватает производительности в соревновании с коллегами из-за рубежа. За одно и то же время американская группа успевает сделать в несколько раз больше, чем российская. Не из-за того, что американцы умнее. Возможно, потому, что в России у ученого голова болит о гораздо большем количестве проблем, кому-то с трудом на свою зарплату удается поддерживать семью. А ведь в науке существует очень мощное соревнование. Руководители физической программы любого большого эксперимента в физике высоких энергий часто поручают заниматься одним и тем же вопросом нескольким независимым группам. А публикуются результаты только одной.

- То есть кто первый, тот и побеждает?

- Побеждает тот, кто быстрее, кто имеет больший политический вес, а для скорости работы важна еще и способность эффективно обмениваться информацией на английском языке.

- По-вашему, в этом смысле российские ученые американцам не конкуренты?

- Давайте я объясню вам все на собственном примере. На CMS работает принстонская группа примерно из 20 человек, она в несколько раз меньше, чем, скажем, дубнинская, но, на мой взгляд, по продуктивности американцы сильнее. При этом повторю: российские ученые и специалисты имеют очень большой вес в “инструментализации”, постройке детекторов, способны выдвигать блестящие нестандартные идеи. Однако, когда речь заходит об анализе данных, где требуются очень высокие скорости вычислений, большое количество компьютеров для хранения и обработки данных, мы теряем позиции. Причину этого я вижу в разных подходах к работе.

К примеру, я очень хорошо понимаю физику, занимаюсь анализом данных и публикуюсь, но это все равно, что 15 минут славы. Большую часть времени я работаю над написанием программного кода на языке Си++.

- Зачем?

- Анализ данных занимает в физике элементарных частиц особое место. Чтобы преуспеть в этой области, необходимо находиться на переднем рубеже информационных технологий. У моего эксперимента в Стэнфорде (B-мезонная фабрика) - самая большая сегодня в мире база данных: примерно 5 Петабайт информации. Вы спросите: это действительно очень много? Чтобы было понятно, я объясню: если хранить по мегабайту сжатой информации на каждого жителя Земли (представьте, что про каждого из нас написан трактат, как про Гарри Потера), будет примерно столько. Эти данные мне необходимо перелопачивать и анализировать, чтобы опубликовать собственную статью или одну из тех статей, где я в списке авторов.

Конечно, у молодых людей имеется гигантское преимущество перед учеными, которые были воспитаны на компьютерах 1970-х и языках типа Фортран. Поэтому эта область науки продвигается в основном за счет молодежи - ученых, возможно, не самых смышленых, но умеющих быстро работать с Си++.

Большинство же российских физиков принадлежит к более старшему поколению. Подсчитано, что пик их активности приходится на 55 лет! И то, где они сильны, - это как раз область детекторной физики, где все новое устаревает гораздо медленнее.

- Пожалуй, не будем говорить о том, куда девалась наша способная и к языкам программирования, и ко многому другому молодежь. Вы в Америке это знаете лучше меня.

- Увы. Правда, сейчас тенденция меняется, отток за границу российских мозгов очень сильно ослаб. Мне даже жалуются американцы, что университеты уровня Гарварда не в состоянии заманить к себе выпускников не только Физтеха, но и вообще какого-то более-менее качественного российского вуза. Недавно профессора из Корнеллского университета просили меня порекомендовать студентов из Новосибирска. Я им говорю: знаете, они к вам в деревню не поедут (это ведь 400 км до Нью-Йорка), зачем? Если человек способен быть аспирантом в США, то он способен зарабатывать очень большие деньги и дома.

- Каким образом физик может заработать очень большие деньги в России?

- В бизнесе, в сфере финансов, в консалтинге. Увы, не в науке.

- В науке, знаете ли, в последнее время тоже стало полегче.

- Приятно слышать. Я думаю, что в данный момент приоритетом для российской науки должны стать прикладные разработки - то, что может привести к появлению нового товара. Тогда труд ученых станет востребованным и хорошо оплачиваемым.

- Вы про инновации?

- Термин затертый и не самый лучший, но пусть так. Я говорю про новейшие разработки, которые могут оказаться в доме у миллионов людей. Ведь мы с успехом можем соревноваться со всем миром в генерации идей!

- Вот вы говорите про российских ученых “мы”, а про Россию иногда - “у вас”. Сами-то кем себя считаете?

- Я всегда себя считал и считаю российским ученым. И мои коллеги тоже. Несмотря на то что я прожил в Америке много лет, хорошо пишу на английском, меня публикуют зарубежные издательства без дополнительного редактирования, я все равно русский человек и родом из России.

- Тогда еще один вопрос. Недавно в России была разработана специальная программа по взаимодействию с отечественной научной диаспорой за рубежом. Не буду нагружать вас деталями, суть в том, чтобы приглашать уехавших за границу авторитетных российских ученых на временную работу в России - к примеру, для чтения лекций в течение года. Как вы думаете, приедут? При том, что оплата труда “гостя” может достигать 2 млн рублей в год.

- На человека? На таких условиях привлечь хороших ученых вполне реально. Наверное, вы знаете, что за рубежом раз в семь лет практикуется предоставлять исследователям оплачиваемый годичный академический отпуск (так называемый саббатикал). Человеку дается год, в течение которого можно сделать что-то интересное, новое. Практически всегда это означает поехать в другую лабораторию, часто - в другую страну, возможно, сменить область науки. Использовать этот отпуск на поездку в Россию, да еще с получением существенной стипендии, которая, вообще говоря, является стандартом для обмена по саббатикал, довольно привлекательно. Я бы приехал. Единственное, что останавливает лично меня, - предстоящее получение постоянной позиции профессора в американском университете. В моей области профессорами становятся, как правило, в возрасте 35-37 лет, надеюсь, в 2009 году это случится.

- Вот, оказывается, о чем вы мечтаете, а я-то слышала, что вас прочат чуть ли не в нобелевские лауреаты?

- Был бы рад, конечно, если бы такое произошло. Но физика элементарных частиц, как и многие другие экспериментальные области физики, невозможна без тесной кооперации, совместной работы десятков и сотен людей. А нобелевку, как известно, дают не более чем троим. Я не думаю, что в моей области науки Нобелевские премии в принципе возможны для экспериментаторов.