Поиск - новости науки и техники

В сравнении с бомжом. Наш политик говорит на языке бездомных.

Кто полновластный хозяин этого кабинета в НИУ ВШЭ, видно сразу. Кошки всюду: на полу, на столах, на полках… и стоя, и лежа, свернувшись клубком, пристально за вами наблюдают. В центре необычного собрания – надпись на английском. В переводе обладателя коллекции, научного руководителя факультета прикладной политологии, профессора Марка Урнова она звучит так: “Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю кошек”. Естественно, наш разговор начался с воспевания ученым этих животных.
– Это достойнейшие представители фауны, – убежден Марк Юрьевич, – независимы, индивидуальны… и имеют прямое отношение к теме моих исследований – политике. Кошки помогают, например, изучать иерархию общества. Мои любимцы вовсе не одиночки, как принято думать: на свободе (в городских дворах, в загородных поселках) они объединяются, и каждый занимает свое место в сообществе, знает, кто главный, а кто не очень. В этом отношении хвостатые похожи на людей. И представления об элите им вовсе не чужды. Кстати, без качественной элиты ни одно звериное сообщество нормально жить, тем более преуспевать, не может.
В политологии под элитой понимается меньшинство, обладающее бόльшими возможностями, чем остальные общественные слои. На нее смотрят, как на источник позитивных моделей поведения и ценностей. Российское общество страдает многими недугами. И один из самых опасных – низкое качество политической элиты: с точки зрения образования, профессионализма, нравственности. Сегодня, к великому сожалению, во всех отношениях она очень мало, если вообще чем-то, отличается от людей, в нее не входящих.
Группа сотрудников лаборатории политических исследований нашего факультета под руководством Валерии Касамара провела интереснейший опрос. Они обратились к “полюсам” нашего общества. К верхам – депутатам Госдумы и к социальному дну – бомжам. Опросили примерно 30 депутатов и около 100 бездомных. И тем, и другим задавали одинаковые вопросы: что они думают о современной России? как представляют ее будущее? каким, по их мнению, должен быть лидер страны? Это были большие, не ограниченные временем интервью. И практически по всем вопросам ответы совпали. Более того, по стилистике речи невозможно было отличить депутата от бомжа.
– Факт убийственный.
– А главное – жаловаться не на кого: наверху имеем то, что народ из себя “выжал” в высшие слои. Однако отсутствие дифференциации в обществе прослеживается не только у взрослых, но и у молодежи. Подтверждением тому – еще одно исследование группы: подростки из благополучных московских семей (13-18 лет) отвечали на те же вопросы, что и их сверстники с улицы, фактически беспризорники. Картина практически одинаковая. У тех и у других глубокий авторитарный синдром: стремление видеть во власти “сильную руку”. Только “домашние” хотят, чтобы “рука” была жесткой, а “уличные”, битые и все повидавшие, предпочитают мягкую.
– Почему элита так важна в демократическом обществе, ведь, как считается, оно равных возможностей?
– О каком равенстве идет речь? Если о равенстве состояний, то это утопия, попытка реализации которой всегда оборачивалась кровью и вырождением. Если же о равенстве возможностей, то оно не исключает, а предполагает наличие элиты, потому что люди не равны ни по склонностям, ни по способностям. А демократия – это способ организации общества, в основе которого лежит острая, прозрачная, “действующая по правилам” экономическая и политическая конкуренция. И одно из основных преимуществ демократии перед авторитарным режимом в том, что интенсивная конкуренция – наиболее эффективный инструмент фильтрования элиты, выбрасывания из нее негодных элементов и пополнения лучшими. Но чтобы “фильтр” работал, надо иметь что фильтровать. Введение конкуренции не означает, что на следующий день появится качественная элита. Такую элиту надо сначала вырастить. А для этого требуется много времени – несколько поколений, хорошая система образования, развитая культура и та же конкуренция.
– Это в теории, а у нас, вы сказали, ее уровень низкий.
– Да. Собственную элиту после революции в России частично уничтожили, частично выгнали из страны. Многие десятилетия у нас господствовал так называемый негативный отбор. Продвижение наверх зависело не столько от таланта, профессионализма и нравственной позиции, сколько от социального происхождения (кто ты: из рабочих, крестьян или, не дай Бог, из “бывших”?), от “преданности делу Ленина-Сталина, партии”, принадлежности к тому или иному клану… “Недостойных” гноили в лагерях, расстреливали. Уцелевших после смерти “отца народов” сажали в психушки, высылали из страны или просто не давали работать. У советского молодого поколения, получавшего среднее и высшее образование, формированию адекватных представлений об обществе мешали марксизм-ленинизм, наличие “железного занавеса”. Кое-что, тем не менее, прорастало, по словам Солженицына, “из-под глыб”, но не более чем кое-что и кое-как. С таким багажом мы встретили перестройку, разрушение советской системы, распад СССР. В последние 15-20 лет, в условиях относительно свободной конкуренции, в стране формируется новая элита, но это лишь первые и далеко не всегда удачные попытки.
– Но ведь элиты все разные?
– Верно. Есть бизнес-элита – достаточно профессионально управляющая крупными корпорациями. Правда, в нынешних условиях она подавлена государством, боится его после дела Ходорковского, всячески старается с ним дружить, временами впадая в откровенное холуйство. Некоторые представители крупного бизнеса финансово и кровнородственно срастаются с чиновничеством, образуя финансовую олигархию.
Есть интеллектуальная элита, в чем-то очень интересная, но ослабляемая “утечкой умов” – эмиграцией наиболее сильных ее представителей. Это чрезвычайно обедняет страну, снижает общий уровень ее интеллекта. Да, сегодня едут менее активно, чем прежде, но едут. И дело не в количестве, а в качестве.
В политической элите есть люди, безусловно, порядочные и умные, но они в меньшинстве. А значительная часть – оказавшаяся у кормушки публика с “оловянными” глазами. Она мало что умеет, но зато сильно коррумпирована. И живет по принципу, воспетому князем Галицким из оперы “Князь Игорь”: “Только б мне дождаться чести на Путивле князем сести. Я б не стал тужить, я бы знал, как жить… Я б им княжество управил, я б казны им поубавил, пожил бы я всласть, ведь на то и власть!”.
Обладая информацией, эти люди не очень-то верят в будущее страны и компенсируют это демагогией, истерическими заявлениями о величии нашей поднявшейся с колен державы. И воруют под лозунгом “лучше в нас, чем в таз”. Они не верят в страну, а граждане не верят им, как, впрочем, не верят и друг другу. В целом, эту ситуацию я называю культурой недоверия.
С моей точки зрения, это тяжелая социальная болезнь, которая отражается на состоянии нашего общества. Фактически лишенное элиты и пораженное тотальным недоверием, оно не имеет внутри себя образцов для подражания, а значит, не обладает внутренним импульсом для развития. И начинает его искать: кто за рубежом, кто выдвигая бредовые идеи о “третьем пути” нашей страны, особой ее миссии, необходимости сплотиться перед лицом мирового заговора против России… В результате мы топчемся на месте, завидуем развитым странам, США в первую очередь, обижаемся, что они не очень-то с нами считаются, и забываем (или хотим забыть), что наш экономический, технологический, да и культурный потенциал по сравнению с США и Европой крайне мал.
– Эта болезнь как-нибудь лечится? Есть ли положительные примеры за рубежом?
– Нет примеров, нет аналогий. Поскольку ни одно государство никогда в новейшей истории не переживало такой катастрофы, как наше. 74 года тоталитарного режима, изолировавшего страну от остального мира, это три с половиной поколения активной жизни общества. За это время мы воспитали, сформировали “новую историческую общность – советский народ” (в просторечии “совок”). Чтобы преодолеть такое наследие, нужно время, нужно как минимум два новых поколения. А ускорить этот процесс невозможно (как и беременность). Лет сорок помучаемся – глядишь, в третьем поколении что-нибудь путное и выйдет.
– Хочется “включить” оптимизм. Студенты Вышки, одного из лучших наших университетов, не ускорят ли этот процесс?
– Ускорить “беременность” у них не получится, но способствовать ее нормальному протеканию они, надеюсь, смогут. В последние два года абитуриенты поступают к нам по системе ЕГЭ – и разница заметная. Прежние наборы были куда слабее. Сегодня к нам идут более мотивированные и подготовленные ребята. Естественно, они разные. Из 100 студентов около 30 непонятно как попали к нам. Коррупцией не страдаем, значит, виноват “господин Случай”. Правда, на первом курсе большая их часть отсеивается. Те, кто остается, адаптируются и учатся дальше. Примерно 50-60 обладают хорошими способностями и, если будут работать, станут крепкими профессионалами. А 10-15 человек – это суперзвезды. Они прекрасно учатся, занимаются языками, всем интересуются, все читают, ходят на выставки… И стихи пишут, и музыку любят, причем классику, и в нашем театре играют. Честно говоря, я не понимаю, как у них на все времени хватает.
– А их политические взгляды?
– Они разные: от умеренного национализма до либерализма. Есть сторонники левых течений, наверное, один-два коммуниста, но фашистов нет – это главное. В общем, нормальные люди, в чем-то более жесткие, чем, скажем, мы в их годы, но есть и романтики. По окончании вуза (образование позволяет им заниматься чем угодно) они идут в бизнес, средства массовой информации, госструктуры, партии, аналитические центры… И, хочу надеяться, станут лучшими представителями нашей элиты. Часть остается в вузе, что меня особенно радует. Еще три года назад едва ли не большинство их намеревалось уехать из страны. Сейчас таких настроений практически нет. Есть естественное желание поехать за рубеж – поучиться, мир посмотреть и вернуться.
– Можно ли сравнить студентов Вышки и лучших зарубежных вузов?
– Точных данных у меня нет, но сравнить все же можно. Недавно к нам приезжал высокопоставленный представитель Гарвардского университета. Мы повели его на заседание лаборатории политических исследований, где выступали наши бакалавры. Он послушал и сказал: вопросы, которые они обсуждают, находятся на нашем аспирантском уровне (то есть выше магистерского). Когда на конференциях наши “элитные” ребята встречаются со студентами других вузов, наши кажутся мне значительно сильнее.
– Это вселяет в вас оптимизм?
– Скорее, чувство удовлетворения – для оптимизма оснований пока маловато. Будь в стране больше таких ребят, как в Вышке, повод для оптимизма был бы весомее.
– В чем тут дело, что такое особенное есть у вас?
– Очень важна атмосфера академической свободы. Со студентами мы говорим на любые темы: о будущем России, о том, что представляют собой наша властная элита и оппозиция, о коррупции и состоянии бизнеса… Запретных тем нет, споры приветствуются. Кроме того, открыт доступ к информации. У нас великолепная электронная библиотека. Многие мои западные друзья и коллеги говорят, что у них в университетах таких нет. Студенты (а они читают на языках) знакомятся с большинством выходящих в мире научных журналов, с солидными сборниками статистических материалов и докладами международных организаций….
Наконец, качество образования. Мы и сами стараемся, и хороших иностранных преподавателей приглашаем читать лекции. Организуем массу конференций, симпозиумов, круглых столов, семинаров, встреч, зимних и летних школ в России и за рубежом. У наших студентов практически неограниченные возможности участия в серьезных научных проектах.
Таков наш, преподавательский, посильный вклад в формирование отечественной элиты. Задача, на мой взгляд, не менее важная, чем повышение здоровья населения страны.

Юрий Дризе

Нет комментариев