История человечества — это история попыток объяснить мир. Но чем больше наука знает о мире, тем отчетливее становится парадокс: научное знание не отменяет потребности в чуде, а иногда и усиливает его. Сегодня человечество доверяет компьютерным алгоритмам расшифровку анализов и прогноз погоды, но при этом не перестает загадывать желание на падающую звезду и гадать на картах Таро… Почему рациональное и магическое не вытесняют друг друга, а сосуществуют, причем нередко в сознании одного и того же человека? Почему в эпоху нейросетей люди по-прежнему верят в астрологию и нумерологию? И нужна ли человеку магия, если у него есть чат-бот? На все эти вопросы мы попросили ответить Николая Герасимова, кандидата философских наук, старшего научного сотрудника Института философии РАН, эксперта конференции «Философия в ответе».

— Как Вы считаете, почему технологический прогресс не вытесняет магическое мышление?

— Во времена эпохи Просвещения на этот вопрос ответили бы так: наша культура должна развивать как можно больше просветительского контента. Общество должно быть как можно более образованным. Если мы победим безграмотность, будем увеличивать число знаний, издавать энциклопедии, то рано или поздно магическое мышление пропадет из нашего мира.

Но это все установки XVIII–XIX веков. А уже в начале XX века на этот вопрос ответили бы иначе: сами технологии могут легко превратиться в культ поклонения. Почему? Потому что проект Просвещения, который начинался в Новое время, во многом не состоялся. Не состоялся в том смысле, что по мере распространения знаний в обществе в нем не всегда культивировалось критическое мышление. А культура критического мышления не всегда зависит от того, сколько книг в библиотеку мы завезем, сколько прекрасных фильмов снимем, сколько конференций проведем.

В современном смысле культура критического мышления предполагает, что в человеке есть склонность к иррациональному поведению. Когнитивные искажения преследуют каждого человека. Поэтому практика сомнения предполагает, что у сомнения должны быть основания. Сомнение, у которого нет оснований, — дорога в сторону разрушительного нигилизма. Почему это опасно? Потому что нигилизм, вооруженный сомнением, стремится к «очищению» всего, превращению всего в Ничто. Там, где ничего нет, легко расцветают новые ростки религиозных культов. Более того, прежде чем что-то поставить под сомнение — требуется взгляд со стороны. Сегодня образовательные курсы по критическому мышлению проходят в формате семинаров. Навык сомнения — то, что нужно тренировать, а не понимать как некую данность. Деятели эпохи Просвещения этого не знали. Они полагали, что агитация людей пользоваться разумом (тогда под этим понималось, в том числе, и неконтролируемое использование практики сомнения) — автоматически приведет к обществу, где не будет никаких идолов. По иронии судьбы, культ Разума буквально был религиозным во Франции в пору революции 1789-1799 гг.

Что касается магического мышления, то оно связано с глубоко психологическими особенностями человека, и для этого есть отдельная отрасль религиоведения, которая изучает эту сферу.

С одной стороны, технологический прогресс, как он сейчас идет, в общем-то, и не ставит перед собой цель вытеснить магическое мышление. Технологии превращаются в культ поклонения. Мы используем технологии, очень часто не понимая, как они устроены. Например, тот же самый смартфон, которым пользуется огромная часть населения земного шара. Я подозреваю, что лишь немалая часть из них понимает, как именно он работает. Но это и не обязательно. У меня есть друг, который преподает математику в Уганде. И как-то я спросил у него, как там уживаются смартфоны, трансплантология, медицина и магическое мышление. И он ответил, что это не просто магическое мышление. Люди одновременно используют для достижения своих целей разные инструменты: и искусственный интеллект, и культ Вуду. И одно не исключает другое. И это прекрасный антропологический пример, когда люди просто не задаются вопросом, как это все работает.

Светский гуманизм (прим. ред — одно из направлений современной философии гуманизма, мировоззрение, которое провозглашает человека, его право на счастье, развитие и проявление своих положительных способностей наивысшей ценностью) стал одним из способов миропонимания. Впрочем, отдельные интеллектуалы, например британский этолог и эволюционный биолог Ричард Докинз, все же полагают, что технологический прогресс должен магическое мышление победить.

— А если уйти от противопоставлений и перейти к аналогиям: есть ли что-то общее у запроса к ИИ и, например, гадания или составления гороскопов?

— На первый взгляд может показаться, что какой-нибудь расклад карт Таро — это явление совершенно противоположное эстетике чат-ботов и ИИ. Но с философской точки зрения между ними есть много общего.

Во-первых, это потребность человека в Другом. Причем в Другом в том понимании, как понимали это в прошлом веке такие философы-экзистенциалисты, как Альбер Камю, Жан-Поль Сартр… В качестве Другого в философском смысле человеку не обязательно нужен человек. Это потребность в Боге, потребность в агенте с точки зрения акторно-сетевой теории (прим. ред. — подход в социальных исследованиях, который рассматривает социальный мир как реляционную сеть акторов — равноправных участников взаимодействий, включая людей, технологии, материальные объекты, идеи, законы и другие сущности).

Второй важный момент — это ритуализация. Несомненно, что ритуалы присутствуют в культуре Таро: нужно перетасовать карты определенным образом, задать вопрос, затем идет этап извлечения карт и их интерпретация. И эта ритуализация осознается участниками процесса. И хотя многие пользователи ИИ-чат-ботов полагают, что во взаимодействии с ним никакой ритуализации нет, это тоже вполне ритуальная система, и очень многие религиоведы говорят именно об этом. Промт — своего рода заклинание. Написание промта — ритуал. Нужно соблюдать порядок расстановки вопросов и требований к ИИ, нужно избегать одних формулировок и использовать другие, нужные формулировки. Есть будет ошибка — «магии» не будет.

В-третьих, гадание на картах или то же составление гороскопов всегда предполагает интерпретацию. То есть мы должны решить для себя, что же из этого набора символов мы можем извлечь. И если мы обращаемся к искусственному интеллекту, там тоже присутствует толкование, правда не образов, а набора информации и данных. Вот вам и еще один пункт сопряжения.

И наконец, четвертый момент — это обуздание хаоса. Бытует представление о том, что Вселенная устроена очень сложно, и через те же карты Таро мы пытаемся приблизиться к ее упрощению. Та же самая попытка обуздания хаоса происходит и в случае обращения с искусственным интеллектом в чат-боте. Разница лишь в том, что человек, пользуясь искусственным интеллектом, полагает, что он никакую Вселенную обуздать не пытается, но он точно стремится выйти из зоны неопределенности. Он успокаивает себя мыслью, что алгоритмы работают определенным образом, при этом чаще всего он не знает, каким именно. Тем не менее, он уверен, что их работа никак не связана с мистической сферой. И это помогает ему получить «нужный» ответ и тем самым отыскать необходимую определенность.

— А есть ли какие-то социальные объяснения тому, что в эпоху искусственного интеллекта интерес к астрологии, нумерологии и тому подобным практикам не просто не падает, а растет?

— Давайте начнем со сравнения. Эпоха, в которую произошел резкий скачок в области развития искусственного интеллекта, по многим характеристикам совпадает со скачком развития технологий 100-летней давности. Я имею в виду начало XX века. И в начале XX века, и сейчас, в первую треть XXI века, мы живем в эпоху невероятной нестабильности, растет уровень тревожности, скептицизма, и главное — возникает сильнейшая потребность в поиске альтернативных форм решения проблем. То есть, иными словами, люди хотят получить ответ на вопрос о том, как нам нужно жить.

Интеллектуальная культура, когда в ней происходит кризис, нередко может порождать скачки в области научно-технического прогресса. Как бы сказал историк науки Томас Кун, происходит слом прежней научной парадигмы. Если в относительно спокойное время ученые, интеллектуалы просто занимаются, как он говорит, решением головоломок, в эпоху нестабильности нужна инновация, свежий взгляд. Сама жизнь толкает решать эти самые проблемы в другом свете, быть более смелыми. Возможно, иногда это происходит и не от смелости, а от отчаяния, из страха… Вспомните, как это было в начале ХХ века: рождение кино, авиации, бум в промышленности и… спиритические сеансы. Сегодняшний интерес к искусственному интеллекту тоже связан с поиском новых нестандартных решений, и с эпохой кризиса. А купируется этот кризис так же, как и сто лет назад: через обращение к астрологии и нумерологии.

— Можно ли проследить какую-то закономерность предпочтений? Кто чаще обращается к магическим практикам, а кто — к ИИ-чат-ботам? Есть ли разница в их «целевой аудитории»?

— Я думаю, что разница заключается лишь в том, какая эстетика ближе тому или иному человеку — для атеиста или верящего в доказательную медицину научного скептика ближе писать промты для искусственного интеллекта. Все, что связано с Таро, его эстетически будет отталкивать. Люди же, которые склонны делать расклады Таро, на самом деле могут совмещать искусственный интеллект и гадания. Поэтому здесь мы говорим об эстетической эксклюзивности и инклюзивности. Это мои собственные заключения, не связанные с социологическими исследованиями.

— Почему мы прощаем ошибки условным гадалкам, но не прощаем их искусственному интеллекту?

— Искусственный интеллект мы антропоморфизируем — это происходит бессознательно. Мы в общем понимаем, что это не собеседник, но в процессе взаимодействия антропоморфизация все равно происходит: мы наделяем ИИ человеческими чертами. Но наказать его или как-то отомстить ему мы не можем. Закрываем диалоговое окно — и просто понимаем, что это совершенно деперсонализированная система, не обладающая личностью.

Все, что мы говорим — простить или не простить — это вопрос из области этики. А этика связана с темой личности. Поэтому нравственные терзания людей возникают, как правило, там, где существуют личности: их можно простить или не простить, себя можно простить или не простить. А с деперсонализированной системой гораздо сложнее.

Хотя с другой стороны сейчас развивается цифровая теология — digital theology (прим. ред. — с англ. цифровая теология— направление в теологии, изучающее влияние цифровых технологий и цифровой культуры на религиозную веру, практику и мышление). Это направление возникло примерно в 2014 году, но активно стало развиваться в 2020-м, когда люди из-за пандемии оказались наедине с собой и с интернетом. Происходили цифровые богослужения, возникали религиозные общины без привязки к физическому храму. Есть исследования, которые подтверждают, что и ИИ полагали неким античным оракулом — инстанцией, которая сообщает нам что-то божественное, в древнегреческом смысле этого слова. А можно ли не простить античных богов, если мы в них верим? Наверное, да.

Повторюсь еще раз: главная проблема с искусственным интеллектом в том, что мы одновременно понимаем, что это не человек, но в процессе взаимодействия все равно выстраиваем с ним диалог, потому что наша психика уж так устроена. А диалог сразу напоминает нам, что это все равно некий философский Другой. И первое, о чем хочется подумать, что это что-то похожее на личность. Гадалки, колдуны — это живые люди, с ними так вопрос и не стоит. А с искусственным интеллектом сложнее, потому что это деперсонализированная система.

— А меняет ли искусственный интеллект магические практики?

— Разумеется. Сегодня в сети распространены сервисы, где можно гадать онлайн. Казалось бы, две совершенно разные области, которые существуют на разных полюсах. Но сейчас мы видим, что одно с другим очень часто смешивается. И как вариант возможен такой синтез, когда гадательная практика будет тесно связана с ИИ. Возможно даже, создадутся целые оккультные сообщества. Но давайте зададимся вопросом, а будут ли эти оккультные сообщества, практики такими же, какие они сейчас? Возможно, что их эстетика может сильно поменяться. И то, что мы сейчас называем  оккультными практиками, будет называться иначе. И о том, что это именно оккультная практика, будет знать разве что какое-то количество экспертов, которые помнят генезис и эволюцию эзотерического знания, оккультного знания, сообществ. Поэтому тут, конечно, вопрос сложный. 

Все зависит от того, как дальше пойдет прогресс искусственного интеллекта. Если его эволюция остановится по какой-то причине, то прежний оптимизм может смениться скептицизмом. Да, это часть моей жизни, инструмент, которым я пользуюсь вместо поисковой системы. Но я не буду его боготворить, потому что в принципе я привык. Однако если искусственный интеллект будет и дальше эволюционировать, удивлять нас, то со временем он вполне может превратиться в некоего оракула, к которому будут обращаться так же, как сейчас к гадалкам.

— В чем современный человек нуждается больше — в вере в магию, в нечто божественное, или в высоких технологиях?

— Человек больше всего нуждается в надежде. Вот что из всего этого перечисленного даст человеку надежду, то и станет фундаментом всей духовной культуры в последующем. Возможно, это будут высокие технологии — как отчасти было в XIX веке, подчеркну, для некоторых интеллектуалов. Возможно, магия или нечто божественное — в случае, если произойдет теократический переворот и неожиданно теология станет источником политической власти, потому что люди будут полагать, что теология дает надежду. Поэтому, конечно, коротко отвечая на вопрос: современный человек нуждается в надежде больше всего.

Беседовала Валерия Стопичева

Изображение на обложке: Magnific

Историки иногда называют эту войну «нулевой мировой». Она продолжалась 30 лет и втянула в себя почти всю Европу от Франции до Польши, а для Германии обернулась подлинной катастрофой, по масштабу потерь среди мирных жителей сравнимой с мировыми войнами XX века. О том, как изменила Европу эта война, которую сразу после окончания назвали Тридцатилетней, и как ее итоги сказались на истории всей Европы, и в том числе России, порталу «ПОИСК» рассказывает Сергей Дмитриевич Луняшин, кандидат исторических наук, сотрудник кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова.

— Сергей Дмитриевич, известно, что война началась с того, что разъяренные чешские дворяне в Праге выбросили из окна императорских чиновников. Как местный конфликт перерос в войну, растянувшуюся на тридцать лет? Была ли она, как считают некоторые, схваткой католиков и протестантов?

— Конфликт действительно был местным: он вырос из недовольства чешских сословий наследником императора Матиаса — будущим императором Фердинандом II. Воспитанник иезуитов и сторонник жесткой Контрреформации, Фердинанд был известен тем, что искоренил протестантизм в своих наследных землях в австрийском эрцгерцогстве. Чехия как один из самых упорных оплотов сопротивления католичеству ждала репрессий, и они начались еще до его воцарения: в декабре 1617 года, за полгода до дефенестрации (прим. ред.: так называют акт выбрасывания из окна; от латинских слов de — «из» и fenestra — «окно»). Споры о храмах были решены в пользу католиков, и чехам стало ясно, что новый государь не станет хранить религиозный мир, как Матиас. А прорвался конфликт именно в Праге, где была давняя традиция таких выступлений, — достаточно вспомнить первую пражскую дефенестрацию 1419 года, с которой начались Гуситские войны (прим. ред.: Гуситские войны — серия религиозных войн, развернувшаяся в Чешском королевстве в 1419–1434 годах на фоне обострившихся социальных и религиозных конфликтов).

В то же время этот конфликт с самого начала был глобальным. Габсбурги носили тогда сразу четыре титула: эрцгерцоги австрийские, короли Чехии, короли Венгрии и лишь затем — императоры Священной Римской империи (прим. ред.: Священная Римская империя — конфедерация, объединявшая германские государства и Чешское королевство; возглавлялась избираемым императором). Так что восстание вспыхнуло не просто в крупном городе, а в столице королевства. Уже в 1618 году чехов поддержали жители Моравии, Силезии и Лужиц: конфликт охватил примерно треть Дунайской монархии Габсбургов и очень быстро перекинулся на германские земли.

Большинство европейских государств поначалу на помощь восставшим не пришли, хотя те и обращались к Протестантской унии (прим. ред.: объединение протестантских княжеств и городов в составе Священной Римской империи), Нидерландам, Франции и Англии. Против Габсбургов выступили протестанты Чехии, их единоверцы в Австрии и пфальцский курфюрст Фридрих V, которого чехи избрали своим королем вместо Фердинанда. В 1619 году их поддержал князь Трансильвании Габор Бетлен: он захватил большую часть габсбургской Венгрии и ударил по Вене.

На стороне Габсбургов выступила оставшаяся часть Венгрии, австрийцы и католики Чехии, Испания, пославшая войска и деньги, а также Святой престол и герцог Баварии Максимилиан I. Испанская армия генерала Спинолы вторглась в Пфальц, чтобы лишить опоры «зимнего короля» (прим. ред.: такое прозвище получил курфюрст Пфальца Фридрих  V из-за того, что его правление в Чехии продлилось лишь одну зиму). Свою роль играла и династическая дипломатия: протестантская Саксония, например, поддержала Габсбургов, с которыми была тесно связана брачными союзами.

Так что начиналась эта война и осознавалась участниками на первом этапе именно как религиозная. Но со временем она переросла в общеевропейскую, где коалиции перемешались: против католиков — испанцев и австрийцев — выступили католики-французы. Одна из причин такой трансформации заключалась в том, что в Европе XVII века на первый план вышли государственные интересы: контроль над торговыми путями, ресурсами, портами. Англичане и голландцы, принадлежавшие к протестантскому лагерю, боролись с католической Испанией как с морским и колониальным гегемоном. А против союза испанских и австрийских Габсбургов выступили шведы, жаждавшие господства на Балтике и окруженная испанскими владениями Франция.

Неизменными участниками войны на всем ее протяжении оставались государства Габсбургов: Испания и Дунайская монархия с центром в Австрии. Поэтому все дальнейшие этапы развития конфликта определяются по тому, кто играл роль их основного противника. На втором этапе, в 1625–1629 гг., боевые действия сместились на север Европы, поскольку в войну вступили Дания и северные немецкие княжества. Затем, начиная с первой половины 1630-х гг., главным соперником Габсбургов стала Швеция под властью короля Густава Адольфа II. И наконец, на последнем этапе войны в 1635–1648 гг. против Испании и Священной Римской империи выступила Франция, которая, напомню, как и монархия Габсбургов, тоже была католической державой.

— Тридцатилетнюю войну иногда называют «нулевой мировой» войной. Насколько справедливо такое сравнение?

— Сначала нужно определиться, что мы вообще понимаем под мировой войной. Если измерять ее Первой и Второй мировыми, основания для сравнения есть, но по масштабу Тридцатилетняя война до них все же не дотягивает. Самым очевидным, хотя и не единственным критерием служит широта конфликта. Эта война затронула всю Европу: одни страны участвовали напрямую, другие — опосредованно, третьи ощутили на себе последствия. Так что о войне общеевропейского масштаба говорить можно точно.

Однако катастрофических сдвигов в мировом устройстве она не вызвала. Если забежать вперед и оценить итоги конфликта, то мы увидим, что поражение Испании, хотя и ослабило ее колониальную империю, тем не менее, не привело ни к ее немедленному разрушению, ни к торжеству Нидерландов, англичан и протестантов всего мира, ни к усилению французской колониальной империи. Это серьезная по своим последствиям война, но она несопоставима ни с крахом большинства империй после Первой мировой, ни с разделом мира на два блока после Второй. Поэтому если нужно дать однозначный ответ, то я сказал бы, что сравнение не вполне справедливо. А если искать кандидата, на которой можно повесить ярлык «нулевой мировой», то гораздо лучше, на мой взгляд, подойдет Семилетняя война, которая шла не только в Европе, но и в Северной и Центральной Америке, и даже отчасти в Индии и на Филиппинах. Но строго говоря, и по ее итогам мы не видим перемен такого масштаба — поэтому и она не мировая.

— Поговорим теперь о том, какое место занимает Тридцатилетняя война в череде войн своего времени. Как изменилось военное дело в годы этой войны по сравнению с предшествующей эпохой?

— Тридцатилетняя война обычно ассоциируется с войной наемников и с огромными разрушениями. Во многом это взаимосвязанные вещи. Военные действия, мародерство и неизбежно следующие за войной болезни уносили в отдельных областях от половины до двух третей населения. Правда, это самые тяжелые случаи: так было в Австрии, Чехии и северо-восточных регионах Германии. Всего же, согласно самой оптимистичной оценке, война унесла не менее 4 миллионов жизней, хотя необходимо понимать, что в XVII веке еще не был развит точный учет населения, поэтому о потерях в Тридцатилетней войне говорить можно лишь приблизительно.

Почему так произошло? Главной военной силой в этой войне, как и во многих войнах начиная с конца XV века, были наемники. Десятки тысяч солдат поступали под знамена монарха, у которого почти никогда не было возможности как следует их снабжать. Грабежи, бунты, слабая боеспособность из-за отсутствия боевого духа и жалованья — в затяжном конфликте, каким была Тридцатилетняя война, все эти проблемы обострялись. Габсбургам пришлось нанимать огромные массы солдат, чтобы воевать на нескольких фронтах сразу: в Венгрии, против чехов, затем против датчан и шведов, а в итоге и против Франции.

Но нанять армию было гораздо проще, чем ее обеспечить. И тот факт, что через три-четыре месяца войско нечем будет содержать, полководцев, как правило, не останавливало: им было необходимо прямо сейчас занять город или разгромить неприятеля. Случалось, что еще до осад и боев армия начинала разбегаться, округа наполнялась вооруженными людьми, а командующему снова требовались солдаты. Так запускался практически бесконечный конвейер найма. Самый известный пример — Альбрехт Валленштейн (прим. ред.: чешский дворянин, сторонник Габсбургов, построивший карьеру командира наемных войск; в 1634 году был убит по приказу Фердинанда II, опасавшегося его чрезмерных амбиций), набиравший войска по принципу «война кормит сама себя». Он заранее понимал, что поступающих денег и продовольствия не хватит, ведь он был одним из немногих командующих, кто сам распоряжался хозяйственной частью своего войска.

Часто наемники вступали в войско ради первоначального жалованья, а через несколько недель или месяцев могли уйти и завербоваться в другую армию. Целые роты и даже полки переходили к неприятелю, просто потому что тот обещал заплатить чуть больше.

Сами по себе наемные армии новшеством не были: для Итальянских войн первой половины XVI века 90 % наемников в составе войска — привычное дело. Особенность же Тридцатилетней войны заключалась в ее массовости и продолжительности. Это не единая война с 1618 по 1648 год: в ней были периоды затухания, и делится она на четыре этапа. Но для Европы того времени это был небывало долгий, практически перманентный конфликт. Все это время наемников нужно было содержать.

Именно поэтому Тридцатилетняя война стала концом эпохи наемничества: уже в ее ходе появилась ответная реакция на эти разрушительные процессы. Незадолго до войны прошли военные реформы Морица Оранского (прим. ред. Мориц Оранский, сын Вильгельма I Оранского (Молчаливого), лидера нидерландского восстания против испанского владычества, вошел в историю как выдающийся полководец и военный реформатор) в Нидерландах: они сформировали регулярное, хорошо обученное ядро из кадровых солдат и офицеров. А на завершающем этапе войны в армиях католических государств — имперской и баварской — стали сохранять войска на зиму. Прежде выражения «армия уходит на зимние квартиры» просто не существовало: на зиму войско распускали, а весной набирали заново. Первые такие полки разместили в Чехии: в наказание за восстание чешские сословия обязали содержать армию, которая заодно следила, чтобы они снова не взбунтовались. Это была примерно четверть имперских войск. После войны, когда армии стали серьезно сокращаться, у Габсбургов на постоянном жалованье осталось порядка 15 пехотных полков из 55 и 5–6 кавалерийских из 20.

Получается, что Тридцатилетняя война — это одновременно и зенит наемничества, и первые шаги по направлению к регулярной армии. Конечно, при желании истоки регулярной армии как явления можно найти и раньше, но именно тогда эти принципы были массово применены и после войны закрепились в германских землях.

— А появились ли благодаря этой войне какие-то новшества в вооружении? Изменилась ли в ее ходе роль огнестрельного оружия, артиллерии, кавалерии?

— Принципиальных новшеств в материальную часть военного дела Тридцатилетняя война не принесла. И вооружение, и организация войск по родам и подразделениям сложились задолго до нее. Самым массовым оружием пехоты была либо пика длиной примерно четыре-шесть метров, либо мушкет — тяжелое гладкоствольное ружье, из которого зачастую стреляли с упора-сошки. И то и другое изобрели и массово применяли еще в XVI веке.

Кавалерия обычно была вооружена пистолетами и саблями либо тяжелыми мечами, которые в источниках того времени называются рапирами или шпагами. Кавалерийская рапира была совсем не похожа на то оружие, которое мы видим сегодня на спортивных соревнованиях по фехтованию. Это было длинное тяжелое оружие весом в районе 1,3–1,5 кг. По типологии — меч, но с более длинным и относительно узким клинком, и им, в отличие от средневековых мечей, не только рубили, но и кололи. Это была уже эпоха фехтования, а укол — самый быстрый и смертоносный удар.

Параллельно из-за распространения огнестрельного оружия в Европе почти полностью отказались от кольчуг. Даже латы остались на вооружении лишь у очень немногих подразделений, прежде всего гвардейских и конных, у кирасир, которых так и называли по кирасе. Шпагой или копьем кирасу было не пробить, а вот пулей из пистолета, особенно стреляя в упор, как это делали тогда, вполне реально.

Артиллерия тоже не стала принципиально новым видом вооружения. Использовались и пушки для стрельбы прямой наводкой, и мортиры, и гаубицы, а по калибрам артиллерия делилась на полевую и более тяжелую осадную. Даже бастионная система фортификации, которая зародилась еще в XV–XVI веках в Италии, к тому времени уже существовала, но своей вершины, которую обычно связывают с маршалом Вобаном, достигла лишь в последней трети XVII века. Так что гораздо больше новшеств в этом плане принесла уже упоминавшаяся Семилетняя война.

— Именно в годы Тридцатилетней войны разворачивается действие знаменитого романа Александра Дюма «Три мушкетера». Однако его герои чаще берутся за шпаги, чем за мушкеты, а их служба больше похожа на череду дуэлей и придворных интриг. Участвовали ли вправду мушкетеры в Тридцатилетней войне? Что это был за род войск на самом деле?

— У мушкетеров Дюма был исторический прототип — реальное подразделение гвардии французского короля, которое в разное время называлось по-разному. Мушкетеры действительно участвовали в боевых действиях, например в осаде Ла-Рошели 1627–1628 годов, ведь они всегда сопровождали короля, когда тот выступал в поход. Даже если эпизода с завтраком под пулями на бастионе Сен-Жерве не было, в походе они участвовали и несли потери, прежде всего санитарные, а в случае боев, конечно, и боевые.

Как гвардия они охраняли короля и дворец и обеспечивали порядок в Париже, поэтому и вооружены были по высшему разряду. На войне, как это, собственно, и показано в книге, они чаще всего пользовались мушкетами. А вот за шпаги брались в городе: расхаживать по улицам с мушкетом могла разве что немногочисленная городская стража или патрули. Шпага была оружием статусным, частью костюма, оружием дворянина, а в гвардию шли, прежде всего, именно дворяне. К тому же дуэль на клинках где-нибудь за монастырем, как в романе, слышна куда хуже, чем стрельба.

Стоит подчеркнуть, что для гвардейцев нормой был бой в конном строю, а мушкет — оружие пехоты, причем довольно тяжелое. Стрелять из него верхом, конечно, можно, но лишь однажды, поскольку перезарядить его, сидя на коне, уже не получится. Поэтому мушкетеры могли действовать как драгуны — весьма популярный тогда род кавалерии. Драгуны быстро добирались до поля боя верхом, а затем спешивались и вели огонь.

— В нашем разговоре еще ни разу не прозвучала Россия. Тридцатилетняя война как-то отразилась на судьбе нашей страны?

— Непосредственного участия Россия в ней не приняла. Между Русским царством и воюющей Европой лежала Польша, то есть Речь Посполитая, которая тоже не была вовлечена в войну. Не было у России и серьезной заинтересованности в этом конфликте — ни династической, ни экономической. Ближайшими соседями России были Швеция, активно воевавшая в Германии, и Польша, которая была со Швецией на ножах и дипломатически поддерживала Габсбургов. Важнейшими торговыми партнерами России и в то же время ее главными противниками были все те же Польша и Швеция.

Однако некоторое воздействие на ход войны Россия, вероятно, все же оказала. В самом ее начале, в декабре 1618 года, она отбила наступление польского королевича Владислава на Москву, что, вероятно, способствовало тому, что они не стали вмешиваться в Тридцатилетнюю войну. А мир на русско-шведской границе развязал руки Швеции в Европе, где шведские войска с начала 1630-х годов бушевали так, что только дым стоял. Так что в войне Россия не участвовала, но итоги конфликта ее затронули. Усилившаяся Швеция, получившая под свой контроль единое общебалтийское пространство, стала главным геополитическим соперником набиравшего силу Русского царства, а Польша в этом смысле отходила на второй план. Именно со шведами нам предстояло соперничать в будущем за северные моря, новгородские земли и за продвижение на север, а это направление имело большое значение для русской политики еще до Петра.

И хотя царь Михаил Федорович, конечно, мог предвидеть, к чему ведет усиление Швеции, и наверняка мудрые дьяки Посольского приказа и думные бояре докладывали ему о шведских успехах. Но у России тогда были куда более насущные задачи: восстановление после Смутного времени, которое закончилось не одномоментно, и тут дело не только в войне с поляками, но и просто в необходимости навести порядок на собственной территории.

— Как Тридцатилетняя война изменила Европу?

— Главный ее итог состоял в изменении баланса сил на европейской политической арене. Распался монолитный союз испанских и австрийских Габсбургов, прежде защищавших Европу от турок и боровшихся с протестантизмом. И причина была не в конфликте внутри династии: просто каждая ее ветвь перестала мыслить в общеевропейском масштабе.

Испания, потерпевшая поражение от Франции, признала независимость части Нидерландов и во многом переориентировалась на Францию в экономике и торговле, а при испанском дворе начала набирать влияние профранцузская партия. В Новом Свете боевых действий практически не было, но экономика Испании в результате войны была подорвана, и то место, которое она раньше занимала в Новом Свете, постепенно стали занимать Англия и Нидерланды. Они вышли из войны победителями и теперь могли навязывать остальным выгодные для них торговые условия.

Австрийские Габсбурги утратили лидирующую роль в Священной Римской империи. Они остались самой крупной и сильной династией Европы и сохранили императорский титул до самого конца империи в 1806 году, но реально влиять на имперские дела им стало гораздо сложнее. Если прежде серьезное сопротивление императору требовало невероятной концентрации сил противоборствующего лагеря, то теперь многие немецкие князья получили возможность содержать собственные армии. 

Началось усиление Баварского герцогства и курфюршества Бранденбург, которое в 1701 году станет Прусским королевством. Кроме того, Габсбурги отказались от попыток утвердить католичество как основную религию империи: принятая Вестфальским миром свобода вероисповедания стала окончательной. Потесненные повсюду, австрийцы с тех пор сильнее переориентировались на восток, на борьбу с турками.

Франция же стала континентальным гегемоном. Усилилась и одержавшая победу Швеция: она на много десятилетий вперед утвердила господство в Северной Европе, а затем даже попыталась подчинить Польшу.

Пожалуй, самым неожиданным итогом Тридцатилетней войны при всей ее масштабности можно назвать отсутствие глобальных перемен. Ни одна из сторон не потерпела сокрушительного поражения. Религиозный конфликт, который был разрешен в Чехии и Германии, тем не менее, не привел к миру в Священной Римской империи. А возникшая по результатам войны инновационная система посольств и дипломатических представительств не помешала впоследствии разразиться войнам за испанское и австрийское наследство. Вплоть до Великой Французской революции 1789 года противоречия локальной и общеевропейской политики оставались в пределах той сетки координат, которую сформировала в Европе Тридцатилетняя война.

Беседовал Александр Ковалев

На обложке: Битва при Лютцене, смерть короля Густава Адольфа 16 ноября 1632 года. Карл Вальбом (1855). Изображение: Wikimedia Commons

Много веков египетские иероглифы оставались безмолвными.  Надписи на стенах храмов, свитки и стелы хранили свои тайны, и казалось, что язык Древнего Египта навсегда потерян. Лишь в начале XIX века молодой французский ученый Жан‑Франсуа Шампольон нашел ключ к этой загадке. Его расшифровка иероглифов вернула голос древней цивилизации и положила начало новой науке — египтологии. История Ж.-Ф. Шампольона — это рассказ о редком сочетании лингвистической интуиции, упорства и страсти к познанию.

После того как в IV веке до н. э. Египет был завоеван Александром Македонским, греческий язык начал постепенно вытеснять египетский из сферы управления и повседневной жизни образованных слоев. И ко временам поздней античности, т. е. IV–VI векам нашей эры, в Египте уже почти не осталось людей, которые владели этой сложной системой письма. Вплоть до начала XIX столетия египетские иероглифы оставались для ученых неразрешенной головоломкой: шли споры о том, что это вообще такое — отдельные символы или полноценное письмо, и реально ли когда-нибудь вернуть к жизни забытый язык. Перелом произошел благодаря Жану-Франсуа Шампольону, который взялся за дело сразу с двух сторон — и как языковед, и как историк. С этого момента сделанного им эпохального открытия, по сути, и ведет свой отсчет научная египтология: надписи на древних памятниках перестали быть немым «орнаментом» и превратились в исторические свидетельства, из которых ученые теперь могли почерпнуть сведения о быте, верованиях и политике Древнего Египта.

Биография Жана-Франсуа Шампольона

Французский востоковед, филолог и историк Жан-Франсуа Шампольон прожил не слишком долгую жизнь, но сумел прославиться на весь мир тем, что нашел ключ к пониманию египетских иероглифов. Детство и юность Шампольона прошли в атмосфере напряженного самообразования, а необычайно раннее развитие его способностей стало основой будущих научных достижений. Своего главного научного результата Шампольон добился во многом благодаря незаурядным языковым способностям, которые дали о себе знать еще в раннем возрасте.

Детство Жана-Франсуа Шампольона

Жан-Франсуа Шампольон родился 23 декабря 1790 года в городе Фижак, на юго-западе Франции, в семье торговца книгами Жака Шампольона и его жены Жанны-Франсуазы. Семья была небогатой, а обстановка в стране в те годы — неспокойной: события Великой французской революции не лучшим образом отразились на положении провинциальных торговцев. Но именно книжная лавка отца стала для мальчика первой школой: имея доступ к самым разным изданиям, он рано пристрастился к чтению.

Сведения о раннем развитии Шампольона во многом известны со слов его старшего брата Жака-Жозефа, который стал его наставником и покровителем. Сам Жак-Жозеф Шампольон-Фижак был лингвистом и историком. По семейному преданию, Жан-Франсуа научился читать самостоятельно, сопоставляя текст с картинками, и уже в детстве поражал окружающих памятью и любознательностью. Он рано выучил латынь и греческий, а затем самостоятельно занялся древнееврейским и арабским языками.

В 1801 году, когда мальчику было чуть больше десяти лет, он переехал в Гренобль к брату Жаку-Жозефу, который и занялся его образованием. Здесь Шампольон поступил в местную школу, а затем в лицей. В лицее будущий ученый изучил арабский и коптский языки (прим. ред.: коптский — последняя, финальная стадия развития египетского языка, вырос из демотического). Успехи Жана-Франсуа в древних языках были настолько велики, что уже в подростковом возрасте он начал составлять собственные словари и генеалогические таблицы, стремясь систематизировать знания о языках и народах древности.

После Египетского похода Наполеона (1798–1801) в Европе возник огромный интерес к памятникам Древнего Египта, а в 1799 году был найден Розеттский камень — фрагмент древнеегипетской стелы из гранодиорита, на котором были высечены три идентичных по смыслу текста на трех разных языках: древнеегипетском, демотическом, древнегреческом.

Известия об этом открытии и о загадке нерасшифрованного письма произвели на юного Шампольона сильнейшее впечатление. По распространенной версии, именно тогда он и поставил перед собой амбициозную цель, которая и определила всю его дальнейшую жизнь — прочитать древнеегипетские надписи.

В 1807 году Шампольон отправился в Париж, где поступил в Школу восточных языков и продолжил изучение филологии. За три года обучения Жан-Франсуа изучил эфиопский, халдейский, персидский языки, а также авестийский язык (прим. ред. : древний иранский язык, на котором написана «Авеста» — священный свод текстов зороастризма), санскрит, пали (прим. ред.: среднеиндийский язык, важнейший священный язык буддизма), и другие. Уже в 1809 году он получил место преподавателя истории в Гренобльском лицее. 

Личная жизнь Жана-Франсуа Шампольона

Личная жизнь Шампольона была тесно связана с его научной работой. Он женился на Розине Бланк, женщине, которая стала его спутницей и поддерживала в период напряженных исследований. Их знакомство произошло еще в конце 1813 года, и вскоре пара объявила о помолвке. Но отец невесты, состоятельный перчаточник Клод Блан, резко воспротивился этому браку. Он не видел в Шампольоне достойного жениха: в те годы молодой ученый бедствовал. Во многом этому способствовали его политические убеждения, стоившие ему прибавки к жалованью. Шампольон одновременно симпатизировал республиканским идеям — выступал за власть народа, против абсолютизма, но в то же время был предан делу Наполеона и его династии. В нестабильной Франции начала XIX века такая позиция часто оказывалась слишком рискованной. Не одобрял союз Розины и Жана-Франсуа и брат Шампольона: он считал, что Розина вряд ли станет подходящей парой для будущего гения. Однако влюбленные проявили упорство, вопреки неодобрению родных сохранив свои отношения. В итоге их брак был заключен в 1818 году, и он оказался на редкость удачным. Супруги жили скромно, а сам ученый, поглощенный работой, редко бывал дома подолгу, поскольку много времени проводил в поездках и архивах. Но Розина всегда поддерживала мужа. Увы, их семейному счастью не суждено было продлиться долго. 

Здоровье Шампольона, подорванное многолетним напряженным трудом, поездками и постоянными умственными перегрузками, ухудшалось. В 1828–1829 годах он совершил долгожданную экспедицию в Египет — первую в своей жизни — где смог увидеть своими глазами памятники, тексты, которые изучал по копиям и рисункам. Поездка стала триумфом его научной карьеры, но сильно истощила силы. После возвращения во Францию Шампольон был избран членом Академии надписей и изящной словесности и получил кафедру египтологии в Коллеж де Франс — первую в мире кафедру такого профиля, созданную специально для него. Однако воспользоваться ее возможностями ему почти не пришлось: в 1832 году, в возрасте 41 года, он скончался от инсульта. Розина пережила мужа почти на тридцать лет и как могла, сохраняла память о его работах. Над могилой Жана-Франсуа Шампольона на парижском кладбище Пер-Лашез возвышается египетский обелиск, который установила вдова ученого.

Современники описывали Шампольона как человека, одержимого наукой, вспыльчивого и неутомимого в труде. Делом его жизни стало проникновение в тайны иероглифов, что открыло доступ к письменной традиции Древнего Египта, и создание научной дисциплины — египтологии. Именно эта преданность делу обеспечила ему место среди крупнейших ученых XIX века.

Главные научные достижения Жана-Франсуа Шампольона

• Дешифровка Розеттского камня

Розеттский камень — это фрагмент более крупной плиты, воздвигнутой в египетском храме в 196 году до н. э. Камень был обнаружен в 1799 году в ходе египетской экспедиции Наполеона возле небольшого города Розетта, теперь это город Рашид, недалеко от Александрии. На фрагменте сохранились значительные куски идентичного по содержанию текста, записанного в трех вариантах: 

• древнеегипетскими иероглифами;
• демотическим письмом — сокращенной скорописью эпохи позднего Египта;
• древнегреческим языком.

Текст содержит благодарственную надпись, с которой в 196 году до н. э. египетские жрецы обратились к Птолемею V Эпифану — правителю из династии Птолемеев. Начало текста было таким: «Новому царю, получившему царство от отца…». Вскоре после открытия Розеттского камня копии текста, сохранившегося на нем, распространились по Европе и несколько исследователей, включая англичанина Томаса Юнга, продвинулись в изучении демотической части и выдвинули свои гипотезы о структуре иероглифов.

Однако Шампольон подошел к задаче иначе, чем другие ученые. Он владел коптским языком, считавшимся поздней стадией египетского, и предположил, что иероглифы не являются исключительно символическими знаками, как полагали многие его современники, а представляют собой смешанную систему: часть знаков передает звуки, часть — целые слова и понятия. В 1822 году он сделал решающий шаг: сопоставив имена в картушах (прим. ред.: картуш — овальная рамка, в которую в древнеегипетской письменности заключали имена фараонов и царей. Таким образом египтяне визуально выделяли имена собственные, а также подчеркивали их сакральный, царский статус) — прежде всего имя Птолемея и Клеопатры — с соответствующими греческими написаниями, он установил фонетическое значение ряда знаков.

В том же году Шампольон изложил свое открытие в письме Жозефу Дасье. Французский ученый, филолог, библиотекарь и академик Бон‑Жозеф Дасье (1742–1833) являлся постоянным секретарем Академии надписей и изящной словесности с 1783 года — то есть фактически руководил ее работой и определял, какие исследования и публикации считать приоритетными. Он занимался изданием античных текстов, переводами, историей литературы и много сделал для публикации рукописей из парижских собраний. В письме к Дасье Шампольон предположил, что египетские знаки следует читать, применяя три различных подхода одновременно.

• Первый способ — фонетический. В египетском письме существуют знаки, передающие отдельные согласные, например изображение рта обозначает звук r, а также знаки для сочетаний согласных. Гласные звуки в этой системе отдельно не обозначались.
• Второй способ — идеографический, подобный китайским иероглифам, где один знак может означать «дом», «солнце» или «идти». В египетском письме такие знаки выражали смысл слова. При этом один и тот же знак мог выступать и как идеограмма, прямо называющая понятие, и как фонетическая подсказка в составе более сложного слова.
• Третий способ — через детерминативы. Детерминатив размещается в конце слова и показывает, к какой смысловой категории оно принадлежит: люди, боги, растения, действия и т. д. Поскольку в египетском письме немало омонимов и неоднозначных написаний, детерминативы помогали уточнить, что именно подразумевалось.

Именно третий прием позволил разгадать древнеегипетскую письменность. Дальнейшие проверки на других памятниках показали, что метод работает, и научное сообщество признало правоту Шампольона.

• Изучение египетских иероглифов

После первого решающего прорыва Шампольон продолжил исследовать грамматику и лексику египетского языка. Он составил свод знаков, описал принципы их сочетания, разграничил виды письма — иероглифическое, иератическое (прим. ред.: иератическое письмо — это скорописная (курсивная) форма древнеегипетского письма, которая развилась из иероглифического) и демотическое — и показал их историческую связь. Ему удалось не только прочитать отдельные надписи, но и перевести связные тексты, включая царские титулы, религиозные формулы и надписи на памятниках.

Шампольон доказал, что коптский язык является прямым потомком древнеегипетского, что дало исследователям опору для понимания лексики и грамматики древнего языка. Он уточнил значение детерминативов — знаков, указывающих на категорию понятия, — и описал механизм, при котором один и тот же знак может выступать в разных функциях в зависимости от контекста. Эти наблюдения легли в основу его грамматических трудов и сохранили значение для последующих поколений египтологов, хотя отдельные частные положения позднее были исправлены и уточнены.

Основные труды и публикации Шампольона

Научное наследие Шампольона включает ряд фундаментальных работ.

• Прижизненные публикации

«L’Egypte sous les Pharaons» («Египет при фараонах», 1814). Ранняя двухтомная работа, где Шампольон соединил географию, историю и язык Древнего Египта. Еще до ее издания в 1807 году Шампольон представил Академии надписей и изящной словесности карту Древнего Египта — это показывает, насколько системно он подходил к теме уже в молодости.

«Lettre à M. Dacier relative à l’alphabet des hiéroglyphes phonétiques» («Письмо господину Дасье относительно алфавита фонетических иероглифов», 1822). Ключевой документ египтологии: в нем Шампольон впервые публично изложил свой метод дешифровки. Он доказал, что иероглифы передают звуки, и показал это на именах в картушах, сопоставив их с греческим текстом Розеттского камня и данными коптского языка. Год создания этой работы — 1822-й — считают годом рождения научной египтологии.

«Panthéon égyptien» («Древнеегипетский пантеон», 1823). Работа по египетской мифологии: Шампольон систематизировал образы богов, связывая их имена и эпитеты с иероглифическими надписями. Ценность труда — в попытке «читать» иконографию через письменность.

«Précis du système hiérogliphique des anciens égyptiens» («Очерк иероглифической системы древних египтян», 1824). Фундаментальный труд, где метод из «Письма к Дасье» развернут в полноценную систему: разобраны элементы письма, их комбинации, связь иероглифики с другими видами египетского письма — иератическим, демотическим. Здесь же Шампольон ответил на критику и закрепил научную аргументацию.

• Каталоги и описательные заметки

«Catalogue des monuments égyptiens du musée du Vatican» (1826) и «Notice descriptive des monuments égyptiens du Musée Charles X» (1827). Практические работы, где Шампольон описывал коллекции египетских памятников. Это показывает его интерес не только к теории, но и к музейной систематике.

«Lettres écrites d’Égypte et de Nubie» («Письма из Египта и Нубии», 1828–1829). Письма, написанные во время франко‑тосканской экспедиции. Шампольон возглавлял ее вместе с итальянским египтологом и археологом Ипполито Роселлини. В них — полевые наблюдения, зарисовки, первые прочтения надписей на месте. Это «живой» взгляд ученого, который проверяет свои методы на реальных памятниках.

• Посмертные публикации (завершены и изданы коллегами и братом)

«Grammaire égyptienne» («Египетская грамматика», 1836–1841). Систематизация грамматики древнеегипетского языка на базе иероглифики. Этот труд стал опорой для следующих поколений египтологов.

«Dictionnaire égyptien en écriture hieroglyphique» («Словарь иероглифического письма», 1841–1844). Словарь знаков с их значениями и примерами употребления. Без такого справочника чтение текстов было бы крайне затруднено.

Научные экспедиции Шампольона в Египет

Главная научная экспедиция Жана‑Франсуа Шампольона в Египет — это франко‑тосканская экспедиция 1828–1829 годов, которую он возглавлял совместно с итальянским египтологом Ипполито Роселлини. Это была первая масштабная поездка Шампольона в страну, чьи письмена он расшифровал: до этого все его открытия делались по текстам и артефактам, находившимся в Европе.

Экспедиция преследовала сразу несколько задач.

1. Проверить и развить метод чтения иероглифов на реальных памятниках. Шампольон хотел убедиться, что его система работает не только на отдельных надписях вроде Розеттского камня, но и на пространных текстах храмов и гробниц.

2. Собрать и зафиксировать как можно больше надписей. В условиях, когда памятники могли разрушаться или вывозиться, важно было сделать прорисовки, копии рельефов и описания.

3. Систематизировать знания о древнеегипетской культуре и истории. Шампольон стремился не просто читать знаки, а понимать явления, о которых они рассказывают: религию, политику, повседневную жизнь древних египтян.

В ходе экспедиции Шампольон побывал в ряде мест, ключевых для египтолога, и каждое из них так или иначе отразилось в его исследованиях.

• Каир — тут он впервые увидел пирамиды, но детально ими не занимался, уделив основное внимание поиску надписей.
• Мемфис — руины этого древнего города тоже оказались в числе пунктов его поездки.
• Фивы (Луксор) — в этом городе ученый изучил храм Амона в Карнаке, выявил этапы его многолетнего строительства и обследовал огромный обелиск с иероглифами.
• Дендера — в местном храме Шампольон выяснил, что тот был посвящен богине Хатор, а не Исиде, как думали прежде.
• Абу-Симбел — этот памятник Шампольон изучал и зарисовывал. 
• Телль-эль-Амарна — здесь он нашел и обследовал остатки храма, что позже привело к открытию города Ахетатона.
• Долина царей — ученый посетил гробницы на западном берегу Нила. 
• Дейр-эль-Бахри — тут Шампольон изучил руины храма царицы Хатшепсут.
• Элефантина и Асуан — Шампольон двинулся дальше на юг, к порогам Нила, и побывал в храме Исиды на острове Филэ.

Исследователь копировал и переводил надписи на месте, собирал материал для грамматики и словаря и определял хронологию отдельных сооружений. Результаты экспедиции укрепили доверие к созданному им методу дешифровки: переводы, сделанные по копиям и зарисовкам, совпадали с содержанием новых надписей. Собранные материалы и наблюдения легли в основу посмертных изданий Шампольона и последующих работ французских египтологов. Поездка также способствовала формированию практики научного изучения памятников на местах, включая документирование, копирование и сопоставление текстов.

Влияние научных открытий Шампольона на науку

Метод дешифровки древнеегипетской письменности, созданный Жаном-Франсуа Шампольоном, преобразовал египтологию из области догадок и коллекционирования в научную дисциплину, опирающуюся на первоисточники. Он дал возможность датировать памятники, восстанавливать политическую историю, религиозные представления и хозяйственную жизнь общества по собственным свидетельствам египтян, а не по сообщениям античных авторов и Библии.

1. Институциональное оформление египтологии. До Шампольона изучение Египта оставалось в значительной степени вспомогательной областью классической филологии и антикварианизма (прим. ред.: антикварианизм — это направление в изучении прошлого, которое сосредоточено на сборе, описании и систематизации материальных свидетельств древности: рукописей, монет, надписей, предметов быта, архитектурных остатков и т. п. Упор часто делался не столько на реконструкцию истории, сколько на фиксацию и каталогизацию). После подтверждения дешифровки возникла потребность в специальной подготовке исследователей, владеющих египетским языком и письмом. Публикация грамматики и словаря, подготовленных на основе его рукописей, дала первые систематические пособия для чтения древнеегипетских текстов.
2. Методологическое значение дешифровки. Научный вклад Шампольона в египтологию не ограничивался конкретными переводами. Он предложил и обосновал метод анализа письменности, согласно которому знаки могут выполнять разные функции — передавать звуки, обозначать слова и понятия, служить детерминативами, указывающими на смысловую категорию. Этот принцип смешанного чтения оказался применим не только к египетским текстам. Дешифровка клинописи (прим. ред.: клинопись — древнейшая система письма, изобретенная шумерами и позже использовавшаяся для записи разных языков — от шумерского до аккадского и хеттского), а позднее и других древних систем письма в значительной мере опиралась на сходную логику.
3. Преобразование исторического знания. Доступ к текстам радикально расширил источниковую базу истории Древнего Востока. Хронология династий, прежде опиравшаяся на поздние компиляции и спорные синхронизмы, получила опору в царских титулах, надписях о постройках, генеалогиях и административных документах. Исследователи смогли читать договоры, хозяйственные записи, судебные протоколы, религиозные гимны и заупокойные формулы, что позволило реконструировать не только события, но и социальные и экономические отношения. 
4. Влияние на смежные дисциплины. Открытие Шампольона сказалось и за пределами египтологии. Установление родства коптского языка с древнеегипетским укрепило сравнительно-историческое языкознание и дало материал для изучения афразийской языковой семьи. Изучение египетской религии, мифологии и заупокойного культа после дешифровки стало опираться на собственные тексты, что изменило представления о древних верованиях и повлияло на религиоведение и историю культуры. Археология получила инструмент датировки: надписи на памятниках позволяли определять время их создания и соотносить находки с историческими периодами. Наконец, материалы экспедиций и публикации текстов стимулировали развитие музеев, эпиграфики и практики научного документирования памятников на месте.
5. Научные экспедиции и организация исследований. Поездка Шампольона в Египет в 1828–1829 годах задала образец научной экспедиции, участники которой работают с готовым методом чтения и ведут систематическое копирование и сопоставление надписей. Последующие французские, прусские и британские экспедиции развили эту модель, соединив филологическую работу с археологическими раскопками.

Жан-Франсуа Шампольон: вопросы и ответы

1. Кто такой Жан-Франсуа Шампольон?

Жан-Франсуа Шампольон — французский ученый XIX века, разгадавший египетские иероглифы. Он жил в 1790–1832 годах, был лингвистом и историком, и именно ему удалось понять, как читать древнеегипетское письмо, которое до этого никто не мог расшифровать тысячи лет.

2. Что вдохновило Шампольона на изучение египетских иероглифов?

Его вдохновляли ранний интерес к Древнему Египту, подкрепленный знанием древних языков, а также твердая убежденность в том, что иероглифы поддаются расшифровке.

3. Что помогло Шампольону разгадать египетские иероглифы?

Ключевую роль в работе Шампольона сыграл так называемый Розеттский камень — осколок каменной стелы, на котором один и тот же текст был записан тремя способами: иероглифами, демотическим письмом и на древнегреческом. Основные факторы, которые помогли Шампольону: сравнение текстов, выделение имен собственных, понимание смешанной природы письма, знание коптского языка.

***

Расшифровка иероглифов, завершенная Жан-Франсуа Шампольоном в 1822 году, стала поворотным моментом в изучении Древнего Египта. Благодаря Розеттскому камню и сравнению с коптским языком ученый доказал, что иероглифы — не просто рисунки, а полноценная письменность. Это открытие заложило фундамент египтологии и в буквальном смысле «вернуло голос» одной из древнейших цивилизаций человечества.

Автор текста Инна Бобровская

Изображение на обложке: Magnific